Павел Гулеватый

Осознаю, что нарушаю принятый принцип подачи стихотворных текстов, не без страха предлагая написанное большими фрагментами. Все, кроме очерков было написано до войны, только в рукопись Неба для разных добавил несколько новых стихов, перед отъездом к сыну в Бристоль. Старый Салтов вместе с территорией яхт-клуба, на которой я построил дом для проживания воспитанников клуба, гостей и собственного, был оккупирован, а эллинг с инвентарем  и десятком домов на берегу, уничтожены. С тех пор не до стихов. На фоне всего, что происходит на родине, чтобы ни писал, ни малевал превращается в трёп и легковесную мазню.

В мирное время, а в случае с Небом для разных - в относительно мирное, мечтая о Книге, компоновал сборники, как некое целое. И по-другому их не воспринимаю. Мерой, меньшей чем поэтический сборник – брезгую, пока не нахожу в ней запомнившегося человека.
После маленького глотка можно многое сказать о напитке, но я не дегустатор. Для меня продукт – книга, если она живая, тогда возвращаешься к стихам в ней. Делаешь закладки. Ставишь на полку с Библией, Далем, … и радуешься жизни. И любишь её и боишься.  Без надежды находиться в этом ряду, но и не без претензий потеснить корешками собственных книжек обложки харьковской братии, были собраны и изданы Самосад, Ветродром, Репетиция встречи, когда еще верилось в силу поэтического Слова и хватало уверенности в собственной исключительности.
Превратится ли брага сборников в крепкое вино, элитарный напиток или самогон – кто знает? Если это зависит только от степени личного бескорыстия по отношению к дару, – кто испытывал голод в нём, или благость его – научен, рискуешь многим.
Вот и смиряемся, загнанные в "общечужое" (Б. Пастернак).
Только бы не забыть, бултыхаясь в нём, только бы не забыть самому, что Бог создал обновляющую себя красоту не только себе на радость. Что всякое действие, не заряженное энергией сопутствия Замыслу, каким бы благостным не представлялось, варварство.
Вы скажете – всем хорошо не будет. Но когда, соприкоснувшемуся с нами, нет вреда – каждая клеточка наша рада этому, и хочет, чтоб так было.
И божья коровка, и чистая капля, и тающая снежинка, и тычинками подкрашенный кончик носа любопытной Варвары – убеждают нас, что не в той кубышке заначка.
Новый Ной от многого из накопленного барахла откажется. Но умрёт ли спокойно, насытившись солнцем, уже наверняка зная, что в семье не без урода, - а, читатель? А может, никакого Ноя уже и не будет? Какой смысл Создателю вразумлять нас  дважды, раз наука не впрок. Может, ковчег подо мной, с присоседившейся букашкой, – последний оплот опомнившегося в генах? Не только осязающего, но и осознающего, что нет ничего фантастичнее и художественнее явленного. И самый лучший художник в мире, тот кто, в этой мастерской, всего лишь подмастерье? В храме этом – послушник? Комахе – спутник? И когда перебродят в нас всякие чертовы гомна, поздно ещё не будет?
Даже дождь, задуманный, как возвращение духовности к месту своего рождения, слепой дождь, до последней капли надеется донести живинку прозрения, не вытесненную техногенным круговоротом, настраивает нас на согласное звучание, спасаясь от мёртвой хватки восходящего от нас одичания. Старается – чтоб выбор был.
Дождь о котором речь – большая роскошь. Но эта капелька, с зародышем просветления, наша. Вот она выбилась от удара привальника о встречный бугорок зяби. Вот она покатилась по шероховатому борту, взбежала на холм голеностопа, подрагивает в углублениях между напряжёнными жилами. Что тебе до неё?
А это ноги твои целует, живой дух белого света. Целует – не нацелуется. Нацеловаться спешит, вечный – у тебя смертного – пощады просит, пока теплом богат и дуновениями всяческими, ни поднимется, откуда пришёл. Но в душе тумана и о тебе память затеплится.
 

ЗАПИСКИ ВАЛЛИЙСКОГО ПЛОТНИКА 

В преддверии воплощения

Ещё не юбилей, но все поздравления так незаслуженно многословны, что я решился на краткое их обобщение в стихийном пассаже. Это не автодифирамбы, а всего лишь констатация всем известного факта незаметного проживания  самого скромного художника в мире залихватских самопризентаций. Непригодный для семейного уклада. Возмутитель обыденности. Автор перформанса Ветродром, длящегося 45 лет без смены главного героя с ротацией исполнителей вплоть до третьего поколения. Гордый самозваный собиратель в мимолетную стаю окрыленных одиночек. Вечный вспахиватель воды, по праву жнущий что посеял и зимующий на чужих хлебах. Дирижёр хеппенинга больше для себя, чем для тех кто понимает. Всю жизнь выписывающий одну и туже, но всякий раз разную живую картину с парусами на горизонте. Такой себе непрошеный раскрашиватель реальности,  изгнанный на старости лет из ареала своего обитания сувереном от двуглавого и потому по орлиному виртуозным вспарывателем взлетов.
Вандалом моих живописаний, зыбкой но неистребимой картины, к которой и вы имели далеко не эпизодическое отношение. Он своё получит. И за мою, пусть и левую, испепеленную школу виндсерфинга, тоже. Бог не фраер. Но пейзаж без паруса навевает о Боге слишком однообразные мысли. Благодаря этим крыльям над водой я окружал себя красивыми людьми, гордился вами и делился своим праздничным миром немыслимым без вас. Картина осталась недописанной. Пусть уже не на эпоху, но ещё лет на десять возрождения, надеюсь как минимум. Ещё не налюбовался вами, не нарадовался. За год до семидесятилетия решил набраться наглости и на всякий случай написать с кем вы имели дело. Не я один такой самопровозглашенный и свято верящий в свое право на мимолетный радужный вклад, смущающий художественным вмешательством обыденные мотивы, деятель, и наше творчество не от слова худо. На мой взгляд, такая форма самовыражения самая человечная из всех возможных художеств и самая самодостаточная. Пусть родственное отношение к белению паруса одинокого имею самозванное, но среди вас другого представителя от него не было.

Вот шуточная увертюра от именинника, теперешнего уэльского шабашника и известного обалдуя.

 Вчера до вечера вырезал старую входную дверь по периметру рамы и перфоратором выдалбливал паз для новой. Делая сквозную прорезь огромной болгаркой срезал, из-за непроглядной завесы от каменной пыли, штифты на которых всё держалось. Вся конструкция, метр на два с половиной, стала на меня валиться. Пришлось засверливать раму и ставить временные дюбеля.
Закрепил заразу.
Дверь полностью не закрывается. Новая конструкция ещё в упаковке стоит подпирая стенку рядом. Толстая, из хорошего металла, сам не дотащу. Дожидается демонтажа приговоренная. Сквозь прорези шириной по пять сантиметров с обеих сторон рамы просматривается улица. Идёт мокрый снег. Мыться в корыте из ведра с горячей водой, других удобств нет, из-за холода страшновато, глаза промыл, на голове черти что. Оседающая лунная пыль превращает дом в объект космического порядка. За бутылкой сбегать не могу. Идти две мили только в одну сторону, а дверь не захлопывается, замок, ясное дело, может обратно не впустить. Водвореная на прежнее место рама обрамлена сквозными щелями, смотри хоть туда, хоть обратно, просто загляденье как интересно. Грязный, без выпивки и праздничной закуски,  но зато в доме с надёжным проветриванием, счастливый с незапертой дверью улёгся и не заметил как наступило это незабвенное утро моего рождения.  Осталось вымыть голову, отереться мокрым полотенцем, сменить белье, быстренько смотаться в Азду, такой огромный, тёплый и светлый рай с дарами со всех концов света, скупиться и сесть за стол, сложенный из старой тумбы и оккуратно обрезанного и хорошо протертого куска гипсокартона. Утро начинается. Поздравления посыпались за полчаса до звонка будильника, выставленного на полшестого. Какая разница, что она и во времени. Проспать знаменательную дату и самому не хотелось. Выпью, закушу и буду рисовать. Прямо как в детстве. Вспоминать дорогих гостей с красками-карандашами и книжками со стихами разрисованными волшебниками для странного мальчика, который пренебрегая серьезными занятиями только рисует и пишет стихи, сочиняет и выдумывает другую жизнь, которая у него  обязательно сбудется. Да что там, сбылась и до сих пор наполнена благодарными образами в преддверии воплощения, потому что в жизни прозы нет.

Монмутшир энд Брекон

На днях решил прогуляться к каналу Монмутшир энд Брекон. Помылся в корыте из под раствора, взял фляжку с водой, кусок вчерашнего багета и мобильник заряженный на все сто. Навигатор показал три маршрута. Я выбрал горный. Знал, что одолею без альпенштока и ледоруба, поскольку две трети пути, а именно горная его часть, представляли собой велодорожку, проложенную вдоль по течению русла реки Клайдч и поперек ее притоков.

Раз течет река и туда куда тебе нужно, есть мосты, с древних времен подчеркивающие живописность этих мест и дорога без грязи благодаря разумному вмешательству поборников здравого смысла в дело красоты, приятнее путешествия не бывает.

Почти всю дорогу был слышен шум быстрой воды. Но мне куда спешить? Разве станешь пробегать мельком, мимо того, к чему предрасположен с рождения, ради чего, собственно говоря, и выбрался на свет, чем больше всего дорожил в жизни. Божественной красотой неоскверненного мира.

Потрясающие по красоте места. Скалы, водопады, пещеры по ходу справа и ущелья, обрывы, раскидистые ветви огромных деревьев, увязывающих воздушное пространство пропастей шапками крон, достающих до уровня ограждения слева.

Горизонтальные трещины в скалах укреплены старой кирпичной кладкой. Водопады падают в выложенные из камня чаши. Но ни что не нарушает первозданности этих мест. Все уместно, и надежно вросло равное по красоте и замыслу.

Я помню свой маршрут вдоль Донца по которому любил кататься до самого отъезда ещё с юношеских лет. В последние годы, чтоб хотя бы с полчаса побывать в местах не удостоенных еще нашего пагубного преобразоваия, катишь к ним полдня туда и пол обратно и счастлив до следующих выходных, что еще не испоганили. С ужасом понимая обреченность своего богатства, к убыли меняющегося на глазах.

Два любимых мною озера, с которых начинались мои бесконечные круговые обходы родных мест, замыли песком из земснарядов еще в детстве. Я так дорожил ими. Глубокие, с прозрачной на шесть – восемь метров, родниковой водой. Разнообразной живностью и рыбой, которая не хотела абсолютно ни на что ловиться, толстая и блестящая имела ввиду тебя и твою наживку. Пришел, полюбовался и будь доволен.

Я был и доволен, и счастлив, пока с ними не расправились бездумные деятели моего отрочества. И с тех пор я перестал понимать людей. Засыпали песком голубые глаза моего счастья, вбили сваи и построили уродливый завод, который толком и не работал, и давно развалился. Будучи отчаянным пацаном и к тому же отличником по химии, физике и хорошистом по поведению я хотел его взорвать на стадии зачатия. Пробрался к зарешеченному навесу с кислородными баллонами, открыл один из них, но был схвачен бдительным охранником, предотвратившим, скорее всего не только ЧП районного масштаба, но и утрату возможности поумничать на старости лет. Школьные сочинения я писал на среднюю оценку по грамматике, но на пять с плюсом по литературе, и смог отбрехаться.

На днях, в парке дикой природы ниже деревни Бофорт я увидел похожие озера, но с велодорожкой, тропой для пешеходов, мостиками и бродами из плоских камней в местах перетекания одного в другое. Мои были в сто раз чище, глубже, прохладнее с полумесяцем золотого песка на треть обхода, но их кроме меня никто не любил и не приспособил для вечного любования.

Здесь, в местах моего нынешнего торжества по ходу путешествия, проходила железная дорога, паровозы таскали вагонетки с углем прямо из преисподней, обволакивало паром и дымом каменные веси, но никогда не пахло похабным осквернением природы. Бережное отношение к первозданной красоте в крови у этих людей. И прежде всего в сердцах и мозгах элиты. В порывах деятельных.

За семь часов путешествия по дороге, стоящей по нашим понятиям казне неимоверных затрат для переустройства ее в бесценное достояние даже в сравнении с ее предыдущим предназначением, мне встретилось не более десятка велосипедистов. Вот тебе и красота для красоты, стихи для стихов. А всего лишь маленький участок Национальной дороги для велосипедистов №46 через все Соединенное Королевство.

Некоторое время я работал на Владимирской, напротив Золотых ворот в представительстве великого комбинатора Евгения Кушнарева администратором баз данных. И мне не было стыдно, потому что, когда он баллотировался в мэры Харькова, в его программе значился пункт обустройства веломаршрута вокруг Печенежского водохранилища. Решивший, хоть частью надоенного поделится с хрустиками (так в среде избранных называли нас, путающихся у них под колесами на велосипедах) мой патрон в моих глазах возрос выше анекдотов о себе, спровоцировав и мое собственное веселое бесстыдство. Я проводил за его деньги двоеборье на акватории и вокруг Салтовского водохранилища. Такое себе гоночное экоборье из двух этапов: один на парусных досках, второй на велосипедах. Но бицикловая предвыборная идея к несчастью заглохла, окружив себя доярами вроде Гепы и Допы полез Петрович к державной сиське через голову Яныка прямо за пазуху к Ахмету со всей еврейской непосредственностью, и его убили. Так и пошло с тех пор. Элита решала вопросы языка, деятельные делили на охотничьи угодья, с умыслом присвоения, места, предназначенные богом для национальных парков. Ни заводам, ни житницам ладу дать не смогли. Теперь отрывают с кровью чужие и безжалостные не только к роду человеческому. А владеть будут третьи.

И в Уэльсе приоритет частного высок, но не выше социальных, нравственных задач и строится на всеобщей, как это ни пафосно звучит, тяге к прекрасному – богом данному и рукотворному , приучая народ к неизбежной победе красоты над уродством. Все самое красивое от Бога возведено в ранг всеобщего достояния – национальные парки, и становится культовым. Здесь, по-человечески принятый и не голодный, безо всяких владений, я не обделен самым главным на свете богатством. Не заботясь о хлебе насущном – возможностью прибывания в непорушенной исконной красоте без единственной перед ней заслуги.

Усилия прошлых поколений перевоплотились в бесценную возможность для каждого полной грудью и во все глаза вбирать милость мира. По ночам, думая о том, что происходит дома, долго не можешь уснуть. И где теперь чужбина начинаешь путаться. Пройдет время и без ранее близкого, до слез родного начнешь обходиться и в мыслях. Карликовая псарня обернется смертью натравителям. Все самое лучшее, из того что было, переплетется с тем что есть. И оно, если в будничности своей человечно и ты не дурак, всегда лучше ушедшего и возможного.

Реальна ли вероятность поделиться с любимыми и дорогими людьми таким приобретением не только письменно, захотят ли они этого, не отвернутся ли от тебя теперь? Их право. Не участвуя в напряженной жизни, кровавой борьбе за выживание рассуждать легко. Может не вовремя про это говорить, но здесь любовь к родной земле чувствуется во всём и исходит свыше. Далеко не всякая власть от бога, но здесь при почти поголовной нерелигиозности людей не трудно в это поверить. Для поддержания творческого настроения и благодарных сил, и не в последнюю очередь красоты ради, дома я не расставался с парусом. Здесь, пока хватит и велосипеда. Придет время прокачусь по каналу через весь Южный Уэльс на лодке, а там видно будет. Дорогу разведал

Всё было рядом

Я долго налаживал свою жизнь, строил парусный клуб и дом рядом. И выпускал паруса за окоем в надежде на то, что в окружении себе подобных получится жить красиво и без вреда остальным. Склонял на свою сторону таких же впечатлительных и, восхищаясь ими, держался рядом. Скоро ли теперь в наших краях задышит дух посвежее жмотского и снова надышит жизнь? Всех настигла жуткая участь, быть орудием и расходным материалом исторических обстоятельств. Куда теперь деваться старому незаконопослушному шабашнику пока существует мистер Пу? Ни в новобранцы, же! Героем и возвышенной натурой себя не считаю. Разве что, восседая на коньке крыши по шабашу, случалось, представал перед богом не самым последним посмешищем. Но на возмездие за сорванные крыши и сожженные паруса ровесничку дорогому задоначу.
Кто он такой, погромщик моих замыслов и владений, чтоб не считаться с моим миром. И сколько еще кровавых шоуменов должно пройтись по нашему человеческому достоинству, чтоб в конце концов, зарыв их подальше от внуков, можно было снова веселить парусами родной пейзаж и, глядя с новой крыши дома на берегу, весельем этим восторгаться.

Бросил пить, а от чарки не откажусь, если кто предложит поднять за это.

Чи то, тату, тую брати

Годы летят быстро как ракеты над головой моей сестры не пожелавшей уехать, и сносят крыши. И претендовать на высокое звание мастера кровельных дел с гордостью, как в песне про высотников, азарт пропал. Уже привыкаешь обходиться без горячительного, и почти готов представить себя прибившимся к компании божьих одуванчиков. Для дриблинга по клавиатуре покоцанными подушечками указательных, убыток силы в пятернях не столь критичен. Но в театре абсурда без накопленных тактильных ощущений, одним запасом слов от роли пустомели не отбояриться.

Зная что безрассудное занятие это – парусить над скатами крыш – ещё и зрелище для других, непоследняя забота теперь, не сорвать бы репетицию встречи скопытнувшись с последней сцены. Разлет занавесей все ближе и время генеральной подходит. Слава богу, ни суфлеров, ни режиссеров в жизни не было. Пусть у закулисных по-прежнему зудит в задницах – как бы засветиться, но ты уже знаешь, что срывать аплодисменты у похрустывающих попкорном, как рвать жопу перед начальством на старости лет – крайне неприлично. Да и зачем надрываться под небитыми.


Вот и обитаем в необитаемом. Облетаем как дикие одуванчики вдоль пересохших на солнце троп. Может, однажды, после слепого дождя, наши парашютики позолотят дорогу идущим мимо дармового хлеба и зрелищ за своим собственным, и они с неё не собьются. Противно знать, что в нашем возрасте есть считающие себя вершителями судеб. Но превратить парашютики в пепельных мушек, разметав над  голыми стропилами, даже снося крыши не получится. Вроде, дунь на них и ничего от меня не останется вовсе, а не тут-то было, согласись. Построенное мной разрушить нетрудно, но то, чего не вырубить топором, попробуй развей.


Знаю, раззудить утрату новой стройкой не получится. Но сочинять ещё не отвык. И имею право хоть с этой стороны не дать себя прикончить бесследно. А умел бы играть на баяне, как мой подельщик, прибив шиферным гвоздем пачку честно заработанных, сразу после расчета, к коньку с изнанки, и играл бы, сидя на переломе кровли, чувствуя яйцами теплынь крыши,  и орал бы: — Чи то, тату, тую брати, Що воли-корови, Чи то, тату, тую брати, Що чорнії брови?

РЕПЕТИЦИЯ ВСТРЕЧИ

 1
  Солнце, порождающее блики!
  Блики, порождающие радость!
  Научите меня светлому беспокойству, радостному волнению встречи. Воображению, блуждающему в отблесках дня, приятно ваше участие, и расчет Создателя на взаимность - лучший подарок благодарному. Господи, говорю, я лечу к Тебе, обдаваемый брызгами, насыщая путь к хлынувшему в меня - пьянящими пузырьками. Быть на побегушках у самообновляющейся1 красоты, воспитанному напряженным стремлением угождать ей, не зазорно: разгорячённый и собранный, от лба до щиколоток отдаюсь её баловству.
   Гуляет ветер, экзаменуя стаю однокрылых на присутствие духа - крепость которого только от нас и зависит (чего не скажешь о прочем, сколько ни умничай). Втискиваясь в плотность потока, в который раз напоминаю себе: сопротивляйся умело - поддаваясь. А чтобы вернуться не порожним и навеянное в разлуке воспринималось близким как обретение - учись встрече.
  Давно ещё, переполняясь трепетом первого обладанья, я думал: вот оно, счастье, а оберегателю его - хватит и одного крыла. Но мои возвращенья часто венчались упрёками, и праздник приезда окутывало виной неразделённости. И только раз, соскучившись, она выбежала мне навстречу - без укоризны возвращая в обетованную теплынь. Нежданного заряда хватило на двадцать лет. Я был уверен - того, что получаю один, нам хватит с лихвой и надолго. Но пожизненная лафа, как оказалось, - не одиночек куш.
 
  2
  Всякий раз по-своему переливалась рассекаемая вода. Вот и теперь, вовлекая в свой круговорот, навевает ходу мысли заветное течение, так тонко разведённое в естестве её живого существа, что тысячу раз порвётся, пока выскажется. Конечно же, это не единственная сфера её обитания, но в моём случае сложилось, как у жука-водомера, а не, скажем, озабоченного чистотой пустыни - скарабея. Скользить по этой глади, носиться от берега к берегу и только прозрением встречи пополнять закрома, продлевая восторг.
 
  3
 
  Глиссирование - почти полёт! Парение - без усилий! Всякое обременение вытесняется восторгом и, кажется, вот-вот выскажется, самое заветное! Урезонив крылом2 зуд поющих мышц, хоть затея и не про меня, ловлю слова недописанной молитвы. Я знаю, все они здесь, а за ними - нечто большее, не высказанное; запинаюсь, и радуюсь, заслуженно униженный. А может, я приезжаю сюда не только за подсказками и спасительными догадками? Запечатлённый во взорах, да и сам по себе, без единой души окрест, в какое беспокойство и покой вовлекаюсь?
   По курсу встряхивает, разве что не зелёными локонами, экзальтированная кикимора. Пытается то ли повторить мои виражи, то ли въехать в эту напитанность на лихом коне, только падает чаще, чем подымается.
  - Ты совсем синяя, - говорю, - давай-ка отбуксирую к тому месту, откуда взялась.
  - Давай, - отвечает.
  Впрягаюсь, не впечатляясь.
  Странный способ - возвращаться за обрывками слов, туда, где вычленить их почти невозможно. Не легче ли всё уладить, прибегнув к воображенью? В ряби по барашкам, под аккомпанемент буруна, при почти неуловимых выплесках и лейтмотивах, пасуют всякие приближенные ритмы. Вот и ещё добавилось тормозящее шлепанье за кормой, внося свою нотку. Да, вовлекать окружающих в стихию звуков вне этих просторов легче. Там есть с кем обмениваться токами сознания и сочувствия. А кто руководит этим спектаклем, кто отрежиссировал всё до таких мелочей и подробностей? Лермонтов мерещится, скрипка звучит, поёт Паваротти. Вот бы наяву так...
  - Приготовились к повороту...
  - Поворот!
  ...Силуэт скрипача на берегу - признак большой смелости. Но явь тоже замысленным бредит. И риск удался. Из боязни, что почитаемый мной музыкант откажется от предложенной затеи поиграть вербам, и по сей день прибегаю к внешне-привычным доводам. И поводы выстраиваю подходящие. Чем ещё поделиться с миром, щедро одаривающим меня с детства своим великолепием и на задабривания не гордым? Пронзительный взвив смычка сродни вскидыванию паруса. Всё живое умеет слышать и не чуждо сочув-ствию. Укутаться бы в податливую оболочку ассоциаций и гнать строчку за строчкой, а потом отпустить сложившееся под присмотр свето... брызго... свисто... плясок, как бумажный кораблик с пятёрками от верившего в меня учителя; рвануть, задрав штаны, по солнечной дорожке в их класс и увлечь любимую, чтобы поняла - насколько может быть богата и где настоящему учатся. Но наивно полагать, что если она тебе нравится, ей захочется иметь дело с последним двоечником из такого заведения. У светомыслия и хорошистов единицы...
  - Приготовиться к повороту! - остерегаю незваную напарницу.
  - Поворот!
  ...Открылось же Набокову, что "мы - гусеницы ангелов". Но, не упуская возможности испытать чувство полёта, до укутывания в паутину пережидания, начинаешь понимать, что уже не совсем гусеницы. И с ангелом не всё так просто. И не слишком ли много чести одному в такой перспективе? (Пройдёт добрый десяток лет, и этот найденыш скажет, что меж двух нет ничего такого, ради чего стоило бы пожертвовать своей обособленностью.)
  - Приехали, отцепляйся, - и расстались. Зов отложенного прозренья сильнее флирта. Выпорх из кокона - соблазнительнее!
 
  4
 
  Куда ни глянь, а витающее проявляется. У бильдеровских3 однокрылых ангелов есть возможность взлететь - только обнявшись. В житейском и чувственном планах подтверждений этому - неоспоримое множество. Но в странной стае, пока нет претерпевающих от сильного ветра, каждый - сам по себе. Независимость эта - не без оглядки, и стихией остепеняется. А возвращать новичков откуда пришли - обычное дело. Может, в следующий раз набиваться в ученики им и не захочется, и никто уже не собьёт с мысли.
  Но в притяжении упоённых полетом мерещился мне и дву-крылый, он поднимался над этой водой и не раз освящал захудалую местность. Хранителем её духа он становился тогда, когда появлялась на побережье всё схватывающая на лету сочинительница полнокровных строк, полюбившая меня. Гуттаперчевая, по жизни не без шестых, она стала соучастницей моих замыслов. Мы вскидывали крылья и опускали их в воду так далеко от берега, что, казалось, его и не было вовсе. Будь со мной или отпусти меня, говорила она, но - не в силах решиться, я уповал на то, что мы нужны, может быть, не друг другу, а этому ветру, что как бы ни были разнесены наши паруса, ангел места, над нами, и, если я её отпущу или она меня разлюбит, он рухнет. И, может быть, не я её удерживаю своим притяжением, а его непреодолимая сила.
  Всякое было. Чего только ни придумаешь, чтобы быть любимым, чтобы ответное чувство вознаграждалось...
  Странная субстанция - этот напиток. Пьётся губами, передаётся любой клеточкой, и всё в природе им пропитано. Ну ладно, твои цветы, понятное дело. Ты любишь их, ты украсила угол моего окна, но в холоде и зное, в брызгах и шелесте - та же подоплёка. И напитываем мы всё своим раствореньем.
  Как любовь, которую нельзя заслужить, а можно быть только достойным её, так и места для себя в сущем не купить, не подчинить, не присвоить, обособившись. Господи, достоин ли я мурашек, серебринок, лампад двойного сияния, ниспосланных и отраженных переливов света Твоего?! По лавсану крыла стекают капли от набежавших волн. В какие размеры уложить их ритм, знаешь только Ты. И я соучастник? Моё вмешательство порождает радугу, и я знаю, что сейчас достоин Твоего подарка.
  Подлизывается упругими и теплыми накатами обеспокоенное ветром и полосуемое мной водное великолепье. Так ласкаться, ластиться, обволакивать может только осмысленная прядость. А когда все утихнет и ласточка, перепутав глади, начнет натыкаться на своё отраженье, я опять пожалею, что рядом нет тебя, садовницы моего лета, но ты знаешь, зачем меня отпустила.
 
  5
 
  - Помоги "подбиться", - ну вот, уже и на равных?!
   Выбиваю втугую крыло по передней шкоторине и не очень туго по гику, чтобы у топа образовывался "твист" при шквалистых усилениях и не рвало жилы у моей сокрылицы (настройка делает крыло мягким и более приспособленным к потоку, при очень жёсткой мачте, способной удерживать ветер). Такое ухаживание - при удачной настройке рангоута - и общепринятым воздействиям фору даст. Впрочем, та, с которой я сейчас (не найдёныш, а другая), - не просто умница, и в остальном никому не уступит. Серфингистка она так себе, но содумница и сестра душе - других не надо, а в том, что и двоим таинство4, - лучше не бывает.
  Пять лет назад, вооружаясь перед выходом на воду, я обратил внимание на особу нелетучих конструкций - большеглазое крупноголовое существо читало Бродского. Ничего себе явленьице на нашем побережье! Бежали волны, бежали дни, а материя слова никак не могла выйти из его заморозки. Бился прибой о твердь запечатлённого, наконец-то названного своими именами, и вдруг такое несоответствие... Полное лукавства и задора явление. Впитывала в себя это остановленное пространство и ничуть не каменела. А все было уже почти подготовлено к освобождению дна моллюскам5.
  И не было бы утешения вечному второгоднику, если б не камеи знакомого мастера. Резьба по морской раковине, а потом - камню, как бы произведенная из того единственного, что нам было обещано, была и не резьбой вовсе, а какими-то лирическими отклонениями от пророчеств Иосифа. Невозможность обогреть выхоложенное пространство, сотворенное им из слов, отобранных у Бога, вызвала во мне такую остуду, что, только почувствовав тепло камня, я ожил. Кода Саша показал мне одну из своих работ, я удивился тому, какая она теплая, и стал приходить в себя. И случая на берегу, поражающего контрастом зеркала и облика, не мог пропустить. Мы познакомились.
  Когда я говорю о тебе - понимаю: ты не из тех, кто разделяет действительность на мирскую и более тонкую. Что слово, что цветок, что мысль - всё суть одного явления. И боязнь публичности - смешная отговорка, потому что напитанное нами - того же поля ягода. И для него скрытное ли, явное - одинаково прозрачны, так дай мне произнести имя твоё...
 
  6
 
  И так, когда уже единственно светлым пятном на берегу после всемирного потопа, я мог представить только россыпь Сашиных камей, одушевленных щедростью его прозрений и восторженностью глаз бывших обитателей этих мест, я встретил тебя, умница моя.
 
  7
 
  Отшивая всех, кроме художника и скрипача, ты запросто отпускала полетать с найдёнышем. И вчера выбежала она навстречу, повисла на мне, прижалась и обдала волной давно уже не кикиморовского хвостика, распущенного у висков, собранного книзу, золотого окаймления всей её светлости.
  О, Виктор, где была твоя скрипка! Этот триумф, с самофракийских времён, переживали немногие. Увеселение начальствующих - это ещё не работа и тем более - не призвание. Ты очистил это место от их угрюмости! Ты умный, ты всё предвидел! Да и сколько я мог предложить тебе за гастроли во взаимопроникновение стихий? Деньги у них! И якобы им играющий - ты никогда мне не отказывал.
  Скрипка Ганжи6, радость на берегу и дома, пляска солнечных зайчиков, упругость паруса, свежесть, преломляющая простран-ство скоплением брызг, и твоё благословение во всём - преобразили мир. И хоть мы не стоим щедрости Создателя, наши разлёты, перекрёстные курсы, полёт бабочкой7 , берег, узнавший скрипку, диковинных ракушек и радость встреч, стал подпитывать меня возвратной энергией благодарности. Когда эта сила добавилась ко всей партитуре ощущений, я стал осознавать, что происходившее со мной - не что иное, как репетиция встречи, но уже с большим числом действующих лиц, срочно необходимых ангелу места и потому вечно не успевающих подготовиться к ней. И придуманное когда-то - может, вовсе не придуманное, а подсказанное его расположением и потребностью.
  А кузня обособленности только пшик и выкует.
 
  8
 
  Чем не скандал? Светская белиберда в православном храме. Льётся шампанское, подают закуски, играет скрипка. Парад гордынь - на фоне полной незащищенности, камерной интимности драгоценных, отлученных от рук твоих средоточий света. Скандал не меньше - присутствие Хайяма8. Из вспененных оплавлений тверди: легкий, как музыка, ироничный самозванец. Здание бывшей хлебни наполняется его духом. Мастер, вызвавший его из чёрного, рваного, залатанного бирюзой тела земли, под шофе. Дуэт, озвучивающий это появление, во главе с Виктором ещё воздерживается. Сам скрипач настолько сосредоточен и внушителен, что, кажется, только он знает истинную цену происходящему. Привлеченный обслуживать, не снизойдёт до прислуживания, хоть визиток наклепал, в нагрудном держит. О, мудрец! - изгаляется Хайям, - Если бог тебе дал напрокат музыкантшу, вино, ручеёк и закат - не выращивай в сердце безумных желаний. Если всё это есть - ты безмерно богат!
  Саша сияет, очередная порция вина, после диких усилий, связанных с организацией действа, под воздушное чоканье с Омаром, ему на пользу. Творцу не до мистификаций.
  Наблюдаю всё это. Обдумываю. Запинаюсь на каждом слове. Депутаты, академики, заслуженные деятели. Да, напрягаться в таком обществе - не на доске ходить. Здесь, чтоб радость головой до неба доставала9, нужны другие способности. И почему нужно до всего доставать головой? Разве мало душе и сердцу ощущения взаимной переливчатости, лучащейся без тени отчуждения!
  Навеваемое обстановке бригадой обслуживания благолепие, как ни спасителен хмель, поверхностно. Подчеркнутое расположение сильных мира к нему (мол, всё с нашего позволения) хоть и веселит, но, по мне, не дороже опьянения волей, когда пышет обветренная кожа, уравновешено дыхание, всё соподчинено музыке света. Даже моё бессмысленное глиссирование куда предпочтительнее происходящего и ближе к здравомыслию, не говоря уже о сделанном тобой. Дленье вписанного во всеведенье камня уже не зависит от такого признания. И только во дворе, на территории собора, мне было всё знакомо. Такие же токи благодати пронизывали стеснённое суще-ство и опять приходило понимание, что всё - храм! И мир переливчатых краёв в нём взаимопроникаем!
  Саша, Виктор - ваши стихии сродни моей! Морионовое "Одиночество"10 под стечением "Богини ночи"11 в одном случае - со штихелем, сводящим пальцы, в другом - со скрипкой, с передавленными платком жилами, чтоб не мешать спящим, в третьем - с гиком, подчинённым упругости ветра - грезит светом встречи. Менять хваты и вживаться в это пространство - единственное, чем позволено нам подготовить себя к такому моменту. И как всякий возделыватель, не выходящий из-под влияния выбора, мы призваны его силами, а двоечники потому, что требуют они непомерного качества. И кому, как не самому неуспевающему из нашей компании, не поблагодарить вас за такую поддержку. И сказать вам: будьте спокойны, ваши усилия уже признаны ангелом лучшего на земле места.
 
  9
 
  Кого из умеющих почувствовать это не влекло к местам славным соблазном причащения? Переезжаем в Киев - решили узнавшие благость Софии. А больше всех - ты, после нашей вылазки съездившая со мной восполнить неразделённую радость, к куполам, как грудью питающим облака окрестностей.
  Как будто злачёная пред Богом столица еще не переполнена миром пришлых, и всё тысячелицее, миллионолицее её существо до последнего оправдано перед Ним и не замыкает на себе ауру её святости. Как будто никому нет дела, что мирское может однажды пересилить вышнее, что благость нужно нести к тому месту, где живёшь. И оно уже, вдруг какая несусветица, обменяется своими токами и поддержит кормилицу.
  Как ни наивно это звучит. Не только в Хлебне манны небесной, Божий прокорм - ангелу нашему.
 
  10
 
  Каждый кулик хвалит своё болото. И, между прочим, правильно делает. Ниже большой воды у свай от разрушенного моста, после срамной запруды из пластикового мусора, есть расширение, образовавшееся на месте песчаной выработки, покрытое желтыми кувшинками и белыми лилиями со стороны, не имеющей подъезда. Раньше на месте котлована было два диких озера, отделённых перемычкой прибрежной степи, которая подходила к самому обрыву Донца, золочёному на срез, со щуриными гнёздами. Пескари, бубыри и прочая мелюзга обсасывали края этого сыра. Пугливые голавли, в камуфляже щуриных отражений, выхватывали кузнечиков с голубыми крыльями под серой чешуйкой, не совладавших с пространством, спешащих присоединиться к хору по тот берег. Жаворонки меж страхом и восторгом планировали на достаточной для обзора и парения высоте, звонко приветствуя каждым перышком ощутимую радость.
  Да вот не вынудит стоять с задранной кверху головой захлёбыш звонкоголосый, не поцелует уже в золотые волоски пескарик, разуверились. Наперекор утвержденью, что нельзя вступить в ту же воду дважды, мы всякий раз это делаем, погружаясь в неё хоть по щиколотку. Как раз затаривая собой якобы необратимую текучесть, мы и приводим к реальной необратимости жизненные её токи. Осушили болото, стёрли с лица земли голубоглазость степи, да и саму степь (разве что на картинах Репина переживаем) пережили. С её ярчайшим звоном и спасительной прохладой, отражающей небо.
  В тот сезон, чтоб не отвыкать от размышлений и иметь немного денег на гостинцы родителям, захандрившим было без сыновнего тепла, я перевёз снаряжение и перенёсся на новое место, никого не насмешив своим появлением.
  Дивное диво. Не погубили бы озера - не было б выработки, а значит, и паруса, претендующего хотя бы на такие просторы и искупление. День благодарения и старикам, и речке, и исчезнувшим озерам длился целое лето. Вода и ветер узнают парус в любом месте. Взаимный восторг усиливается воспоминаниями детства. Всё налаживается. Дни длинные. Пустили электричку "Восточный экспресс" - только в то лето она и ходила. В глазах земляков, по-старевших уже согодков, не было иронии, а появилось что-то от тех озёр, рыбацких зорек, лёгких брызг давнего босоножья. И тогда я понял: мало иметь пред очи мерехтящие плеса, нужно, чтоб кто-то радовался этому, не стесняясь праздности. Возвращаться в эти красоты как на экскурсию к Богу стыдно, участвовать - нет.
  Углублённая до родников лазурь прозрачна. Пускаются врассыпную краснопёрки, полосатые окуньки куняют; любопытствуя и остерегаясь, пятятся лини. Нырки и жирные утки держат дистанцию, хлопают крыльями по волне, звонко проносятся, уже не касаясь завитых ветром гребешков, но и не взмывают. А кабы все при деле, разве оживилось так и под, и над, и около? Ничто не говорит: не тронь меня, не цепляйся, - всё трогательно. Приветствует жизнь и живость безжизненное полотнище, скроенное по законам крыла, самый живой и древний образ нашего воображения.
  В детские зимы, когда водоём был затянут льдом, ещё тонким и прозрачным, я ползал здесь на брюхе, не видя берега из-за прогиба ещё тонкой и местами пузырчатой оболочки, оберегающей живое от остуды. А теперь всё так просто и безопасно, ходи, где хочешь, пока не пережил и это.
  Я привезу тебя в эту обреченную воспрянутость. Ты полетаешь на качелях прибрежной базы, на воду не захочешь, лилии полюбишь. Найденыш пообещает и не приедет. Парус одинокий на следующий год в обратный перелёт взят будет, мотыльки солнечных дорожек заскучают. Выше по течению взбудораженная мной вода, впадающая в детство, передаст привет родным берегам. Вместо Викторовой скрипки дискотека на плавучей платформе вернёт в реальность впечатлительных земляков. Крыло в воспоминаниях, как стих из старой школьной программы, сотрётся. Тем более не по масштабам окажутся Сашины камеи. Такое большое - в таком маленьком, не помещается.

ОДА ВИНДСEРФИНГУ
 
  Когда так много позади
  всего, в особенности - горя,
  поддержки чьей-нибудь не жди,
  сядь в поезд, высадись у моря.
  Оно обширнее. Оно
  И глубже. Это превосходство -
  не слишком радостное. Но
  уж если чувствовать сиротство,
  то лучше в тех местах, чей вид
  волнует, нежели язвит.
  И. Бродский
 
  Ссылаясь на великих созерцателей и прорицателей - в пределах далеко не полной осведомленности; являясь пахарем воды (на самом деле отваливая швертом борозду за бороздой и пожиная, что посеял), рискну вписаться в дополнение этой картины изнутри, в полной мере осознавая безнадёжность своего положения. Дождусь сильного ветра, набью парус и сольюсь со стихией - пока хватит сил и сноровки, воспринимая первозданность звуков и красок, пронизываемый субстанцией, называемой белый свет. Сколько всего увижу, услышу и почувствую в этом иллюзионе, а вот поделиться - смогу ли?
 
  Полно ещё понта у этой воды,
  Но блажь серфингистов в миру - как предтеча.
  Крестителя, что ли, уловки видны -
  Сподобить желающих волнам перечить?
  Что знает о горнем холодный расчёт?
  Сверкает от солнца в его лабиринтах!
  На грани лавируя, как он сечёт,
  Где не догоняют цезура и квинта.
 
  На исходе тысячелетия, несмотря на всю трагичность века двадцатого, во искупление всех его провинностей, изменяя сферу обитания человека, модернизируя её и расширяя, мысль, со всеми её заморочками уже не природного, а, по Вернадскому, ноосферного свойства; наперекор всем заблуждениям и утратам, казалось бы, непоправимым отступлениям от воли Создателя; та ещё мысль, но уже увлёкшаяся тёплым течением и оттаивающая, создаёт предпосылки для возникновения предметов исключительно мирных, способствующих тесному сближению настоящего в нас с настоящим в окружающем нас мире. И вот удача - воплощённая, проверенная чувством на состоятельность, она радует душу появлением парусной доски, снаряда, способного переносить нас от чистого созерцания стихийного разгула в природе не к борьбе с ней, а к единению. Какой подарок Душе Мира! Какое пожертвование в скинию Её собрания со стороны технарей! Может, о чём-то подобном и мечтал Рильке, высказавшийся в стихотворении ''Созерцание'' (перенесённом Пастернаком из немецкой литературы в сознание читающих по-русски):
  Сквозь рощу рвётся непогода,
  Сквозь изгороди и дома.
  И вновь без возраста природа,
  И дни, и вещи обихода,
  И даль пространств, как стих псалма.
 
  Как мелки с жизнью наши споры,
  Как крупно то, что против нас!
  Когда б мы поддались напору
  Стихии, ищущей простора,
  Мы выросли бы во сто раз.
 
  Оказаться вовлечённым в игру стихии - поддавшись простору, не значит потерять себя. Предмет общности усилий технократов и поэтов, появившийся на свет по воле выдумщиков из Южной Калифорнии, обогащая традицию, позволяет сегодня чуть ли не каждому приобщиться к ней, не чувствуя себя потерянным в жизненном океане. Парусное мореплавание - древнейшее искусство. Ни звуки, ни краски, ни слова, ни пластика, ни динамичность форм и их взаимопроникновение не могут воссоздать в тумане моря голубом клип, существующий лишь в исполнении автора. В любую секунду явленное ему и зрителю не тождественно и далеко не в пользу последнего. И сколько бы тебе ни говорили: "Класс! Здорово!" - ты всегда думаешь, что это всего лишь отголосок той, так и не испытанной восторгающимся радости обновлённого сознания, точнее, не обновлённого, а исправленного древним, как и сам мир, утратившим всякую утилитарность способом перехода от состояния, навязанного тебе извне, - к исконной атрибутике по-средством сверхсовременного.
 
  И вот, ощерившись в броске,
  Волна трезубцы выставляет
  Навстречу парусной доске -
  Воскресни, молодость вторая.
  Знать не хочу, что счастья нет!
  И, самый злой из оптимистов,
  Прожить рассчитываю триста
  Годов, спрессованных в момент,
  Усильем через не могу.
  Где только скорость и мираж
  Лучей, пустившихся в кураж
  Со всем, что есть на берегу.
 
  Возвращаясь к свету и звуку, в момент, когда пропадают усилия и наступает возвышенное равновесие между силами природы и твоими собственными (даже в часы, казалось бы, жуткой непогоды), да ещё без комплекса атлета-победителя, потому что всё-таки не борешься, а вчувствываешься (и по дрожанию всех жил17, но не от страха, а трепета по грядущему, может быть, пониманию, может, состоянию, и не только души, а и мира предметного, поддер-живающего её порывы), осознаёшь (невзирая на категоричность Бродского), что всё-таки Скорость Мира входит в соответствие со скоростью внутреннего прогресса!
  Интересно, даёт ли реактивный двигатель подобные ощущения пилоту? А вот что испытывает брат-дельтапланерист, всё же берусь предположить.
 
  Идя под парусом, я встретил дельтаплан
  И был замечен сверху аки птицей.
  Мы сблизились, надеюсь, проблистав
  Хоть бликом в утешение провидцу.
  Откуда знал он, что дано летать?
  Что будем плыть, не нарушая плена
  Голубизны - глазам его под стать,
  По радужке влюблённой в нас Вселенной?
  Испробовав податливость крыла,
  Истому тела не считая пленом,
  Порадуйся душа, что провела
  Ты столько лет уже под этим креном!
  В замызганных твоих календарях
  Почаще бы такие воскресенья,
  Чтоб праздничное с будничным в паях
  Не редким подтверждалось исключеньем.
 
  Утешитель всех небезразличных к жизни, автор "Философии общего дела", Николай Фёдоров пророчествовал, что крылья души сделаются телесными крыльями. Пусть наши являются такими лишь в первом приближении, как бы далеко ни была цель, жизнь свою мы не обескрылим. Парус в виндсёрфинге называют "крылом" не только потому, что человеку свойственно приукрашивать и легче жить в мире иллюзорном, чем в настоящем. Одни иллюзии отталкиваются от других, но душа - не плод воображения, она реальна и требует настоящего. Интуитивно нащупывая пути к нему, сильный стремится к самосовершенствованию. Просвещению, чурающемуся вторичности мировосприятия, о котором горевал Н. Гоголь, говоря что: "Просветить не значит научить, или наставить, или образовать, или даже осветить; но всего насквозь высветлить человека во всех его силах, а не в одном уме, пронести всю природу его сквозь какой-то очистительный огонь".
  Почему классик не нашёл названия этому огню? Что извест-но было ему и чего недоставало, чтобы избежать этой неопределённости в главном? Расхожие у поэтов способы очистительного горения в творчестве, вере, любви, страдании, стыде за себя и других, видно, показались ему недостаточно исчерпывающими определение искомого чистилища. Пытаясь гармонизировать этот мир, отталкиваясь от достижений предшественников, наблюдая его уже в запечатлённом состоянии, мы, улучив лишнюю минуту, вновь и вновь порываемся в мир безрамности. Всё с большим и большим суеверием, как вечный школяр в молитве перед учением, просим дать нам понятливости.
 
  Не одаривай ясностью, пониманием полным!
  Изводи неразгаданностью и новизной.
  Когда Айвазовский останавливал волны,
  Море дыбилось новой, неизвестной волной.
  Отчего бы не взять эти нервные краски,
  Подойти и озвучить? И всё без опаски.
  Бакалавром ночных, чудодейственных химий
  Похваляться: я таптывал эту стихию.
  О, завидное свойство! Блаженное право
  Заключать этот мир без боязни в оправу,
  И уже от вторичных, третичных побудок
  Возвращаться к исконным его атрибутам.
  Осязать и вдыхать! И молить о прощенье,
  Чтоб хоть как-то смягчить,
  отодвинуть отмщенье.
 
  И как ритуал раскаянья - это стремительное скольжение почти в невесомости, поддерживаемое естественными силами и Провидением. И когда подкатывает к горлу: "Господи, как ты милостив", чувствуешь, что пространство действительно одухотворено. Храмы улавливают эту энергию и, концентрируя её в куполах, отдают прихожанам. Но пока гордыня твоя тверда и ты не веришь в идею архитектуры и стремишься к единоличному контакту с Высшим началом, пусть будет по-твоему. Подустанешь, обсушишься, присоединишься к одноклубникам с гитарой и захочется тебе хорошей песни. А это опять апелляция к Нему, и уже, как видишь, не в одиночку. И выдаст Он тебе индульгенцию, и разольётся благостное по крови, и согреет душу. Господи, оказывается, таящееся в нас знакомо каждому, и как бережно мы относимся к нему в этом хоре! И есть нам чем оправдаться перед Богом.
  Кому-то захочется читать стихи - и станет тихо, как в храме, где и спасение от беспредела, и свет в высокие окна. Вхож ли в этот храм автор сомнительного опуса? Решать вам. Можно ли его обвинить в фарисействе и самозванстве, когда он ищет поддержки своему спортсменству у великих и даже прибегает к Святому Писанию? Безусловно. А чего ещё, скажите Вы, ожидать от человека, который взялся возвести в ранг очистительного огня всего лишь жжение в мышцах от натуги... воспарить? Но спортсменство, в котором он вроде левита, тоже ведь - часть культуры. К тому же есть и ещё один храм. Имя ему - белый свет. И все мы - его прихожане. И пуще всех грехов - не насытиться белым светом. И нет другого пути к просветлению ни у атеиста, ни у фарисея, ни у книжника. Ведь (вернёмся опять к Рильке):
 
  Всё, что мы побеждаем, - малость,
  Нас унижает наш успех.
  Необычайность, небывалость
  Зовёт борцов совсем не тех.
  Так ангел Ветхого завета
  Нашёл соперника под стать.
  Как арфу, он сжимал атлета,
  Которого любая жила
  Струною ангелу служила,
  Чтоб схваткой гимн на нём сыграть.
  Кого тот ангел победил,
  Тот правым, не гордясь собою,
  Выходит из такого боя
  В сознаньи и расцвете сил.
  Не станет он искать побед.
  Он ждёт, чтоб высшее начало
  Его всё чаще побеждало,
  Чтобы расти ему в ответ.
 
  Ника Самофракийская, наверное, потому и безголова, что олицетворяет победу. Но ветер образумит любого. Побивающий рекорды скорости, в одиночку противостоящий девятибальному напору, побеждающий на дистанциях хитрых соперников знает об этом и умеет настолько слиться со стихией, что становится её частью. Чувствующим, мыслящим созданием природы, пытающимся разомкнуть оцепененье, сковывающее нас перед её всесильем.
  Интимно чувствуя мир, самосозидаясь, стараясь в полной мере раскрыть то, что в задатках и мечте таится в каждом и при этом отказываясь от механистического подхода к миру, человек с парусом в руках всё же слаб в одиночку и надеется, что это нужно не только одному ему.
 
  Когда поднимут чёрный шар,
  Веля не отходить от пристани,
  Зачем ты рвёшься на причал
  Упрямицей самофракийскою?
  Смотри - бледны все паруса
  И спинчи убраны, и стаксели,
  Приставшими твоя краса
  В глазах напуганных растаскана.
  О, как штормит! Как ветер рвёт
  шёлк твоего уединенья...
  Но кто-то вскидывает грот,
  Чтоб разомкнуть оцепененье.
 
  Удастся ли?! Но даже если и нет, пусть всё будет, как в Песни Песней Соломона. А когда дойдёт до... "Он ввёл меня в дом пира, и знамя его надо мною - любовь", каждый подумает о своём.
  1997